Ран Барац: Подкаст, на который я ориентируюсь больше всего, — это Uncommon Knowledge Питера Робинсона из Института Гувера в США. Именно с него я и возьму пример и начну с цитаты.

«Бюрократия — это профессиональная государственная служба объективного и государственного характера. Наши чиновники, воспринимающие службу как дело всей жизни, работают при самых разных правительствах и сменяющихся министрах — а потому, разумеется, они политически нейтральны. Бюрократия принимает решения по существу, без посторонних или политических соображений, и имеет перед глазами общественный интерес всех граждан. Чиновники пользуются профессиональным авторитетом, даруемым лишь тем, кто действует от лица публичного органа, поскольку их поведение воспринимается всеми как объективная и профессиональная деятельность. Это так, потому что государственный чиновник, в отличие от своего коллеги в частном секторе, действует с долгосрочной перспективой. Мало того — он руководствуется благом общества, трудится во имя общества и защищает его интересы».

Всё это написал юридический советник Комиссии государственной службы, адвокат Дол.

Продолжу цитату из той же статьи: «Я обычно рассказываю на своих лекциях о разнице между профессиональными министрами в Соединённых Штатах и политическими министрами у нас в Израиле. В США вновь назначенный министр собирает ведущих сотрудников министерства и говорит: "Я назначен, чтобы проводить определённую политику. Вот цели министерства на ближайшие годы. Кто хочет внести вклад — буду рад, если останется и поможет. Кто не хочет — расстанемся по-дружески". В Израиле министр входит в министерство, собирает ведущих сотрудников и говорит две вещи: "Во-первых, в ближайшие месяцы я собираюсь изучить министерство. Во-вторых, обещаю — никаких потрясений и революций не будет". Чиновники совершенно справедливо понимают это так: "Дорогие друзья, обещаю беречь ваши позиции. Делайте что понимаете — я защищу вас и продвину. Прошу лишь не вредить мне"».

Иными словами, министры дают сотрудникам министерства понять, что видят в них не подчинённых, получающих указания, а сами принимают самую удобную идеологию государственного управления: то, что хорошо для работников министерства, — хорошо и для государства.

И здесь я задаю вопрос: если государственные министерства настолько хороши, профессиональны и замечательны — почему наши министры так боятся их и не хотят с ними сталкиваться?

Вопрос государственной службы появляется уже у Томаса Гоббса — в его книге «Левиафан». Там он закладывает знакомый нам этос: государственная служба — это как слуги суверена: она получает директивы и должна их выполнять. Каждый, кто определяет политику, нуждается в ком-то, кто воплотит его решения в жизнь, — и для этого ему нужны чиновники.

Следующий мыслитель — Фридрих Гегель, XIX век. С одной стороны, он закладывает знакомый нам до сего дня этос чиновничества: беспристрастность, объективное государственное видение, отсутствие личного интереса, профессионализм и экспертность. Но уже у Гегеля есть оговорки: он понимает, что класс, наделённый столь большой властью, может ею злоупотребить, и требует жёстких санкций против чиновников, не проявляющих должной объективности и чувства ответственности.

Следующая остановка — Макс Вебер, один из важнейших социологов, посвятивший бюрократии обширные, детальные труды. С одной стороны, он говорит о важности нового класса: как хорошо было бы иметь нейтральный орган, осуществляющий политику по-экспертному, дающий хорошие советы министру и реализующий его решения наилучшим образом. Но Вебер куда более искушён, ведь рядом с ним уже существуют реальные государственные институты — и он видит их изнутри.

Одна из любимых моих мыслей у Вебера — о том, что чиновники любят, когда дела хранятся в тайне. Они хотят, чтобы политики находились в информационно подчинённом положении, и потому засекречивают огромное количество материалов. Вся эта концепция государственной тайны...

Подумайте, насколько это поразительно: Вебер написал это сто лет назад, а сегодня мы сражаемся с бюрократией, которая не желает говорить нам, как она использовала свои полномочия — например, в области прослушивания. Она не готова раскрывать данные: говорит, что публикация создаёт разведывательные риски, идёт к судье и получает нужное решение. Профессиональный чиновничий уровень замыкает в себе государственные тайны — и политики практически беспомощны перед этим.

Вебер — один из наиболее прозорливых мыслителей, видевший далеко вперёд. Вот его цитата: «Любая бюрократия стремится усиливать превосходство профессионалов путём сокрытия своих знаний и намерений. Бюрократические учреждения всегда тяготеют к тому, чтобы быть учреждениями закрытых совещаний».

Перемотаем на сто лет вперёд. В эпоху Гегеля и даже Вебера бюрократия была ещё относительно небольшой: государства тратили очень малый процент национального продукта, а потому нуждались в скромном аппарате. Сегодня государства тратят тридцать, сорок, пятьдесят процентов ВВП, и значительная часть этого идёт через колоссальный административный механизм.

Один из моих постоянных тезисов: возник новый класс — неважно, называть ли его чиновниками, государственными служащими или бюрократами, — очень большой и очень мощный по сравнению с политиками. В Израиле это грозит перерасти в очень серьёзный кризис, но и там, где кризис не достигает таких масштабов, этот класс обладает огромной властью.

Даже в США — стране сравнительно либеральной — Джеймс Уилсон в своей книге о бюрократии оценивает [Джеймс Куинн Уилсон, «Bureaucracy: What Government Agencies Do and Why They Do It», 1989]: Конгресс получает семьдесят-восемьдесят процентов того, что хочет, а двадцать-тридцать процентов оставляет на усмотрение чиновников — и это, по его словам, в очень хорошем сценарии. Вдумайтесь: США тратят сотни миллиардов, и треть этих денег распределяется людьми, не получившими никакого мандата на выработку политики. Книга написана сорок лет назад — и с тех пор ситуация не улучшилась.

Чтобы проиллюстрировать масштаб роста этого класса: на протяжении XVIII–XIX веков, вплоть до Гражданской войны, расходы США составляли около пяти-семи процентов ВВП. Сегодня мы достигли пугающих цифр — даже в США уже почти пятьдесят процентов. В ряде европейских стран и в Израиле эта цифра вплотную приближается к пятидесяти. Значит, почти каждый второй шекель, произведённый в стране, идёт в государственный сектор; и половина этого шекеля тратится на зарплаты, не доходя до общества ни в какой реальной форме.

Административный аппарат раздувается практически без внутренних тормозов. Возьмём армию: прежде у генерала было три помощника — теперь он приходит уже со штабом. Число старших управленцев растёт, запросы на персонал множатся, бюрократия разбухает. И это почти никогда не движется в обратную сторону.

Вот мой прогноз: несмотря на то что ИИ мог бы драматически сократить число людей, занятых административными функциями, — он только увеличит их. Произойдёт следующее: оставят прежний штат, но скажут: «Мы хотим создать отделы по внедрению ИИ» — и добавят ещё людей. Всё будет аддитивным, а не заместительным.

Именно так и получилось, когда Арье Дери пообещал, что Министерство внутренних дел предоставит местным властям больше самостоятельности. Я тогда же сказал, не задумываясь: «Исключено — он просто добавит в министерство новый отдел по автономии местных органов власти». И именно так всё и вышло. Уволить людей из министерства внутренних дел попросту невозможно.

Цитирую из своей статьи: «Наполеон, в характерной для него решительной манере, унаследовал коррумпированный, раздутый и неэффективный французский аппарат налогообложения: 200 тысяч [конкретные цифры варьируются в исторических источниках] сборщиков налогов обслуживали сначала Директорию, затем Консульство. Наполеон резко сократил число бюрократов, уволив почти всех, и оставил лишь шесть тысяч. Как это радикальное сокращение повлияло на государственные доходы?» — Они удвоились.

Иными словами, он уволил девяносто процентов людей — и удвоил доходы, то есть удвоил эффективность. Это должно служить нам предостережением, когда мы говорим о мифе, согласно которому: чем больше мы вложим в государственную службу, чем больший бюджет получит каждое министерство — тем большую отдачу получит общество. Наполеон доказал, что верно ровно обратное.

Но как вообще измерять бюрократов? Здесь возникает очень серьёзная проблема: как надзирать за ними и управлять ими без системы цен?

В своей статье я выделяю четыре характеристики, или четыре теста бюрократии, и называю каждый мифом: миф об экспертизе, миф о профессионализме, миф об объективности и миф о нейтральности. Каждый из них — отдельный раздел статьи, где я подробно разбираю вопрос об измерении эффективности.

Для этого обратимся к австрийской экономической школе — к Людвигу фон Мизесу, а затем к теории общественного выбора (public choice), разработанной Джеймсом Бьюкененом и Гордоном Таллоком. Они задались точно таким же вопросом: какие стимулы действуют в бюрократии?

Мизес и его коллеги в своё время блестяще разгадали теорию цен: как устанавливается цена вещи? — Спросом и предложением. У каждого предприятия есть тест эффективности: если оно эффективно — получает прибыль; если нет — терпит убытки. Тест — это рынок, тест — это покупатели. Предприятие не устанавливает себе критерии само: рынок устанавливает прибыль. Ты лишь можешь прийти к выводу: «Я продаю товар за пять шекелей и произвожу за пять шекелей — прибыли нет. Могу ли я повысить эффективность и производить за четыре шекеля — и тогда шекель прибыли?» Цена задана тебе извне.

И Мизес справедливо спрашивает: как нам оценить бюрократическую деятельность? Как мы узнаем, что она эффективна? Каков её тест? Скорбный ответ таков: в бюрократии, как правило, тест внутренний. Бюрократия сама рассказывает о себе, что она успешна. И тогда возникают всевозможные странные измерители, которых ни одно частное предприятие не стало бы применять. Например: усердный работник производит много отчётов — давайте считать отчёты. Это создаёт стимул писать отчёты, а не отчёты, реально влияющие на что-либо. Или: сколько звонков в день — вот твой показатель. Тогда он будет делать много коротких звонков, ни один из которых не даёт реального результата. Перефокусируемся на количество часов у телефона — и он будет часами сидеть с трубкой, не делая ничего полезного. Реального теста эффективности нет, потому что нет способа определить цену бюрократического труда.

Из этого следует практический вывод: необходимо сокращать бюрократическую деятельность насколько возможно и переводить её туда, где эффективность можно измерить объективно, — то есть на рыночный тест. Всякий раз, когда мы раздуваем бюрократию, мы раздуваем неэффективность: мы продаём в убыток. Нормальный бизнес, продающий в убыток, либо сокращается, либо оптимизируется. Бюрократия продаёт в убыток идеологически: бюрократы получают свои бюджеты именно на основе убытков. Они обязаны оказывать определённые услуги, не оказывают их — и приходят к министру: «Дружище, это потому что у меня недостаточно ресурсов, дай мне ещё». Министерства раздуваются, а эффективность не улучшается, потому что эффективность меряется относительно бюджета: «У меня больше выпуска». Но они по-прежнему неэффективны — и даже менее эффективны, потому что добавили людей, которые мало что делают. Убыток наращивается постоянно.

Правильная управленческая интуиция — задать себе вопрос: как сделать государственную бюрократию, у которой нет надёжного теста эффективности, как можно меньшей? Ведь в конечном счёте её оплачивает налогоплательщик. И как можно больше перевести туда, где эффективность проверяется по-настоящему. Если понять эту маленькую мысль — становится понятно множество бюрократических явлений: закон Паркинсона (почему бюрократии всегда раздуваются) и принцип Питера (почему неподходящие люди достигают руководящих постов). Принцип Питера утверждает: каждый продвигается до своего уровня некомпетентности. Недавнее эмпирическое исследование подтвердило это: во многих организациях сотрудники действительно продвигаются до точки собственной неэффективности.

Хорошо, государственный сектор — понятие очень широкое. Но ведь внутри него есть хотя бы какой-то уровень экспертов — людей, разбирающихся в сложных вещах: в экономике, безопасности, социальных вопросах, эпидемиях? Именно на их компетентности во многом строится аргумент в пользу передачи принятия решений от политиков к работникам госсектора. Ведь в Министерстве здравоохранения работает профессор, который явно лучше меня понимает, как распространяются эпидемии. Как можно оспорить его компетентность? Каким эмпирическим инструментом?

Именно пандемия коронавируса дала тест такого рода — хотя в Израиле это не очень осмысляют, в США же это стало чем-то очень драматическим. В ретроспективе становится ясно, и всё больше людей это осознают, что экспертность должна проходить проверку. Ведущие эпидемиологи ошибались снова и снова — и в своих прогнозах, и в своих политических рекомендациях. Это вызвало острую дискуссию в США, разделившую правых и левых: левые говорят «доверьтесь экспертам», правые отвечают «экспертиза — понятие сомнительное, решения принимает политический уровень». Энтони Фаучи [директор NIAID до 2022 года] стал антагонистом для правых: именно он загнал всех на карантин, его рекомендации менялись на противоположные — маски нужны/не нужны, вакцина такая/сякая. Кроме того, выяснилось, что у него немало коммерческих интересов, в той или иной мере связанных с этой темой.

Теперь о самом главном. Для любой научной теории есть проверка реальностью. Как в теории цен: в конечном счёте покупатель устанавливает цену, не ты. Позвольте привести пример из естественных наук. Возьмём физику. Мы бросаем предмет и спрашиваем, сколько времени он падает. У нас есть теория о земном тяготении (9,8 м/с²), мы её проверяем экспериментально — результат совпадает. Потом кто-то добавляет: есть ещё трение, есть вопрос о материале падающего тела — строится новая теория. Кто прав — решает не исследователь и не другие люди, а реальность: та теория, которая точнее предсказала результат, признаётся верной.

Потом появляется ещё один и говорит: помимо притяжения и трения есть ещё вопрос плотности. Если взять железный и деревянный предмет одинакового объёма и опустить их в воду, один всплывёт, другой утонет. Тот же закон тяготения, то же трение — а результат разный. Строится новая теория, ставится эксперимент — и так развивается наука.

Между прочим, скажу вам по секрету: когда в школе говорят, что полная и пустая банка колы достигают земли одновременно, — это не совсем точно. Полная долетает чуть быстрее. Но в повседневной жизни это незначимо.

Именно так работает наука. И вот этот принцип был проверен в самом масштабном из возможных тестов. Исследователь Филипп Тетлок [Philip E. Tetlock, «Expert Political Judgment: How Good Is It? How Can We Know?», 2005] на протяжении многих лет изучил более десяти тысяч прогнозов в контролируемых экспериментах: он просил людей делать предсказания и проверял результаты. И вот что выяснилось: люди, именуемые экспертами, в реальном тесте не добиваются лучших результатов, чем обычные люди с некоторыми знаниями в данной области, с любопытством и интересом к теме. По словам самого Тетлока: интеллигентные читатели New York Times достигают лучших результатов, чем профессора, — в эмпирическом тесте.

Но мы говорим только об общественных науках? Что насчёт естественных? Ведь в естественных науках всё строго. И здесь возникает вопрос: почему исследователи COVID-19, ведущие специалисты министерств здравоохранения, — а это ведь не социальная наука, а естественная, — почему и они допускали такие колоссальные ошибки?

Нужно разграничить. Всё, что я говорю об общественных науках, включает политологию и экономику. В экономике, особенно в области прогнозирования фондового рынка, многие дают прогнозы, которые серьёзно проверяются. Классические области социальных наук — например, теории стабильности режимов — строятся на моделях. Уважаемые профессора строят модели. Но когда происходит событие, испытывающее эти модели, — выясняется, что они просто полностью проваливаются. Вспомним распад Советского Союза: были десятки тысяч специалистов, чьей профессией и компетентностью был именно Советский Союз, — и почти никто из них не предвидел его распада.

Это не означает, что в социальных науках нет ценности. Там есть знание — но не знание, позволяющее делать прогнозы. И то, что происходит со многими представителями социальных наук, — это развитие чрезмерной самоуверенности в способности понять реальность и предвидеть будущее. Это снова и снова разбивается о стену реальности.

Все социальные науки строятся на моделях естественных наук — оттуда они черпают свой престиж: «Мы тоже строим математические модели, тоже опираемся на наблюдения». Им не хватает только одного: теста с реальностью. И они просто становятся экспертами в создании моделей. Это, пожалуй, одно из самых любимых моих исследований: один греческий учёный взял обширную подборку теорий и проверил успешность их прогнозов. Он показал эмпирически: теории становятся всё сложнее — но усложнение не делает их прогностически лучше. В физике теория усложняется именно потому, что лучше объясняет реальность: мы готовы жить со сложностью ради точности. В социальных науках теории усложняются, но не становятся лучше простых. Академики стали экспертами в создании сложных моделей — но не в создании хороших сложных моделей.

Есть пограничные области: эпидемиология — пограничная наука; климатология и экологические науки — тоже. Они ближе к естественной науке по исходной точке — научной теории. Но у них нет возможности ставить по-настоящему контролируемые эксперименты. Эпидемиями не экспериментируют — никто не хочет, чтобы болезнь распространялась ради опыта. Земля одна, управлять её климатом нельзя.

Климатические науки ошибаются снова и снова — и сами не вполне понимают почему. Их модели всё сложнее — это да. Означает ли это, что потепления нет или что им можно пренебречь? Разумеется нет. Но у нас по-прежнему нет точного объяснения механизмов, нет хорошего понимания причин, а потому очень трудно выработать действенные инструменты реагирования. Земля продолжает нагреваться, несмотря на тридцать лет уверений: «Если вы сделаете то-то — поможет».

В биологии ситуация улучшилась: переход к уровню генома дал намного больше инструментов для экспериментов и получения ответов от реальности, и там мы видим прорывы. Но в эпидемиологии и климатологии этих инструментов пока нет. И тем более их нет в социальных науках.

Знание не равнозначно науке. Это своего рода ошибка, пришедшая к нам из немецкого языка: немцы говорят «Wissenschaft» обо всём подряд — и о физике, и об истории. В английском точнее: есть sciences и есть humanities. В пограничных областях я надеюсь на прорывы благодаря ИИ: его способность обрабатывать огромные массивы данных с множеством переменных, возможно, поможет продвинуться вперёд. Я очень надеюсь, что климатическая наука станет значительно более научной и значительно менее умозрительной. Но применительно ко всем вопросам выработки политики — в безопасности, разведке, экономике, государственном управлении — претензии на экспертность, как правило, являются самонадеянностью и пустышкой.

Теперь о научном мошенничестве и о комитете по делу профессора Дана Ариэли [в 2021–2022 годах были задокументированы манипуляции с данными в нескольких его исследованиях]. Аналогичные исследования не воспроизвели его результаты.

Есть тенденция, которую я горячо приветствую: целые исследовательские группы тратят значительную долю университетских бюджетов на воспроизведение чужих результатов. Если Ариэли провёл исследование — достаточно взять его методологию и воспроизвести её в меньшем масштабе за значительно меньшие деньги: работает ли это? Если нет — снизить рейтинг работы или вовсе лишить учёного степени, как это произошло с Ариэли. Уже сам факт воспроизведения хотя бы 10–20% исследований создаёт сдерживающий эффект против тех, кто пишет бредовые теории или фальсифицирует данные.

В случае Ариэли нам буквально показали оригинальные Excel-файлы с внесёнными изменениями: видно имя редактора и количество часов редактирования. Это не просто ошибка — это настоящая фальсификация, которую можно отследить и установить её автора.

Но проблема куда серьёзнее. Уже пятнадцать лет в мире социальных наук, а также в других дисциплинах, включая медицину, существует кризис воспроизводимости (reproducibility crisis). Систематически обнаруживается, что аутентичные, не сфальсифицированные эксперименты не воспроизводятся в других местах. Это стало кризисом, потому что создало большой раскол в научном сообществе: ведь именно реальность должна подтверждать, что ты прав. Рецензия проверяет лишь то, правильно ли ты подошёл к реальности, — а что оказывается: люди не умеют правильно задавать вопрос реальности.

Исследование делают в Норвегии, публикуют методологию, кто-то пробует воспроизвести его в США — и оно не воспроизводится. Это затронуло даже часть фармацевтических исследований. Реальность очень-очень сложна и очень-очень многовариантна. В какой-то мере успех физики объясняется тем, что она занимается относительно простыми вещами — самыми маленькими частицами или небесными телами, а не сложной человеческой реальностью. Когда мы входим в биологию, психологию и далее — число релевантных переменных становится безграничным. И самоуверенность, с которой представители социальных наук берутся за выработку политики, — это вещь совершенно неоправданная.

Тетлок, обнаружив, что эксперты не лучше обычных людей, заслужил большую непопулярность в академической среде. Тогда он изменил проект: стал искать так называемых «суперпрогнозистов» — небольшую группу людей, чьи прогнозы стабильно превосходят средние. Что их отличает? Отнюдь не высокая образованность. Их характеризует прямо противоположное: они очень скромны, очень любопытны, у них широкие интересы, они хорошо осознают границы своей правоты и постоянно ищут аналогии вместо того, чтобы строить большие теории. Это часть их характеристик.

Это увлекательная область, но совершенно ясно: люди с такой интуицией — именно они нужны в руководстве. Именно они должны принимать решения. Люди с эпистемической скромностью, люди, которые пытаются прочесть реальность, а не навязать ей теорию. Это главное, что я вынес из Тетлока, — и последствия этого для статуса экспертизы в бюрократии весьма драматичны.

Уточним разницу между двумя понятиями. Объективность означает, что чиновник не принимает во внимание личных интересов при принятии решений — он не думает о собственной выгоде. Нейтральность — это то, что он не принимает во внимание политических взглядов.

За мифом об объективности стоит теория общественного выбора. Её ключевая идея: новый класс, который сложился, — класс государственного сектора, класс государственных служащих — имеет собственные интересы. И когда он рассматривает то или иное политическое предложение, одним из соображений очень часто является вопрос: каковы последствия для самого государственного сектора? Это реальный фактор в принятии решений и в выработке политических рекомендаций.

Государственный сектор почти никогда не рекомендует закрыть или сократить те министерства, отделы и ведомства, которые очевидно уже не дают никакой реальной отдачи. Такая рекомендация практически отсутствует — а ведь в любой компании это было бы само собой разумеющимся. Требования повысить эффективность всегда наталкиваются на требования увеличить бюджет: «Ты неэффективен» — ответ: «Потому что у меня недостаточно ресурсов».

Достаточно взглянуть на переходные пенсии и бюджетные пенсии [т.е. особые пенсионные привилегии государственных служащих в Израиле]. Хотелось бы, чтобы система безопасности так же яростно билась за успехи в военном деле, как она бьётся за эти пенсионные льготы.

Государственный сектор — это профсоюз. Именно так к нему и нужно относиться. Он заботится об интересах работников, а не «завода». «Завод» — это государство; оплачиваем «завод» мы, граждане. Но работники заботятся прежде всего о себе. Им не безразлично, что происходит с государством, — конечно, не безразлично — но на первом месте стоят работники. Именно так выглядит государственный сектор. Это стало ясно из эмпирических исследований, начавшихся ещё в 1960-е годы.

Армия — единственный орган в государственном секторе, у которого есть эмпирический тест, своё «время истины». Об этом написана известная книга, посвящённая войне Судного дня. Армия в конечном счёте сражается лицом к лицу с реальностью, с врагом у ворот — она переживает поражения, видит, что из её теорий работает, а что нет, и получает эмпирическую проверку. Поэтому армия всё время говорит: «Мы не будем платить за это человеческими жизнями». Министерство просвещения заплатит невежеством или растраченными бюджетами — но у него зачастую нет такого ясного и непосредственного теста. СМИ к тому же стараются не слишком широко освещать то, насколько Министерство просвещения систематически проваливается в своей работе.

Израильская армия не вела настоящей войны со времён Второй Ливанской войны [2006 года], и у неё тоже нет полноценного теста с реальностью. Я слежу с серьёзной озабоченностью за тем, что происходит в системе безопасности и армии. Думаю, у нас сорок лет армия становилась бюрократической: она работала в условиях безоговорочного господства — и всё это время требовала бюджетных надбавок. Единственное, что она урезала, — это резервисты. Это поразительный факт: столь масштабное сокращение резервного компонента при столь же масштабном росте расходов.

Нейтральность зависит от интеллектуальной базы: её опора — академия. Университет как место, готовящее весь профессиональный уровень, полностью поглощён академической средой. Один за другим — это сегодня обязательное условие; даже для самой низшей должности требуется степень бакалавра. Что общего у всех государственных служащих, во всех министерствах, практически на всех уровнях? — Они прошли через академию.

В своё время, изучая, скажем, политологию, студенту говорили: «Есть два подхода — правый и левый. Правые верят в одно, левые в другое. В политике нет однозначно правильного ответа: каждый политический выбор имеет идеологическую составляющую». Это верно. Но то, что произошло потом: из академии были вытолканы все правые. В университетах практически не осталось правых. Это не оценочное суждение — это результат эмпирических исследований. Этим серьёзно обеспокоены даже люди левых взглядов — такие как Джонатан Хайдт [NYU Stern School of Business] и Стивен Пинкер [Гарвардский университет]. В Гарварде уже создана ассоциация, призванная защищать свободу слова преподавателей, не принадлежащих к наиболее экстремальному крылу нынешних левых.

В результате люди, которые сегодня приходят на профессиональные должности в госсектор в области социальных наук, очень сильно предвзяты — но не знают об этом. Они думают, что то, чему их научили, — это нейтральность, это профессия. Всё остальное — политика, идеология, коррупция, интересы. Это ужасно, это развращает. Большинство из них — хорошие люди, прошедшие промывку мозгов и не понимающие этого. Но последствия катастрофичны.

Дело дошло до абсурда: если ты прогрессивен — ты нейтрален, у тебя нет позиции, это не идеология. Но если кто-то приходит и выражает несогласие с чем-то прогрессивным, — он занимает экстремальную и вредную идеологическую позицию. Конкретный пример: если ты утверждаешь, что существуют биологические полы, — это крайняя идеологическая позиция. Если же ты утверждаешь, что биологических полов не существует, — это нейтральная позиция, объективная истина. Этот перевёртыш стал возможен только потому, что из университетов ушли все правые.

Студент приходит в университет, встречает одну точку зрения, усваивает её как профессиональную и нейтральную — и не получает профессоров, которые бросили бы вызов: «На прошлом курсе вы изучили это, но есть ещё один подход, ещё одна школа». Все самые умные люди, которых он встречает, говорят ему: «Это и есть правильная интеллектуальная позиция, всё остальное — не на уровне». Потом этот студент приходит в государственную службу — и приносит туда эту «профессиональную нейтральную» позицию, зная, что есть и другие мнения, но считая их сугубо идеологическими.

Расскажу о себе. Когда я подходил к урне на выборах 2019 года, ко мне подошли молодые люди из движения «Дархену» и сказали: «Мы не политические». Я говорю: «Простите? Вы, наверное, имеете в виду, что вы не партийные — но вы явно политические: у вас есть позиция по Иудее и Самарии, по экономике, по судебной системе. Это и есть политика». Им было по семнадцать лет, и они ответили: «Да, вы правы, мы не принадлежим ни к какой партии, поэтому мы не политические». Я объяснил: «Нет, нет — вы путаете "непартийный" и "неполитический"». Тот же механизм: студент университета не получает различения позиций — и уходит с одной, считая её единственно верной.

К этой теме я пришёл первоначально именно через исследования безопасности. Раньше международные отношения и военные исследования строились на реализме: власть и интересы. Чтобы понять государства, прежде всего нужно разобраться, каким потенциалом они обладают и каковы их интересы как единых самостоятельных субъектов. Затем появились конструктивизм и либерализм — концепции значительно более мягкие, игнорирующие реалистические объяснения военных конфликтов: «Нет, государства хотят сотрудничать; войны, по сути, не должны происходить — должен воцаряться мир».

В результате практически все центры изучения войны были закрыты и заменены центрами мира. Либерализм и конструктивизм вытеснили всё остальное. Но войны продолжали вспыхивать — и не осталось никого, кто мог бы объяснить, почему. Теории, объяснявшие это, — реализм и связанные с ним направления — были выброшены за борт. Они были выброшены ещё раньше людей правых взглядов: уже в период после Второй мировой войны начался этот постепенный переход.

Проверьте: сколько военных историков, занимающихся именно военной историей, осталось сегодня? Их число сократилось резко. Значительная часть того, что сегодня называется военной историей, посвящена гражданским аспектам войны: обмундированию, пайкам, социологии войны. А это очень опасно — всё это не просто теория, у этого есть сугубо практические последствия.

Каждый раз, когда вспыхивает война, люди страшно удивляются. Всё можно решить переговорами — всё поддаётся урегулированию. Правда же состоит в том, что иногда интересы и сила берут верх. Что у государств, лидеров и правительств бывают экспансионистские и агрессивные устремления. Теории, объясняющие это, просто выброшены — точно так же, как выбросили людей правых взглядов из академии. И военная мысль, не готовящая людей мыслить о войне реалистически, — это интеллектуальная катастрофа с самыми реальными последствиями.

Я хочу процитировать юридического советника Комиссии государственной службы Израиля — человека, чьи слова я уже приводил ранее. Он пишет о гарантии занятости следующее: «Гарантия занятости — основа существования государственной и профессиональной службы. Благодаря ей государственная служба является объективной; без неё не будет свободного усмотрения и выражения независимого профессионального государственного мнения. Гарантия занятости обеспечивает компетентность и экспертность, преемственность и стабильность».

В этих предложениях нет ни двух слов правды, стоящих рядом. Это хвалебная песня. Было проведено исследование гарантии занятости — и большинство руководителей государственной службы выразили позицию: гарантия занятости мешает нам достигать результатов, она плоха. Тогда была выпущена экспертная записка: «Нет-нет, проблема не в гарантии занятости, а в руководителях». Решение: открыть ещё один отдел — надзора за руководителями — чтобы помочь им лучше управлять людьми с гарантией занятости. Это вместо того чтобы сократить гарантию занятости.

Где гарантия занятости оправдана? В долгосрочных академических исследованиях. Когда-то в академии люди писали монументальные труды — закрывались в кабинетах и библиотеках на десять-пятнадцать лет, а потом выходили с opus magnum, новаторским исследованием в тысячу страниц. Для этого нужна гарантия занятости. Но это исключительный, редчайший случай. В большинстве случаев — о чём говорят сами руководители государственной службы — гарантия занятости вредна.

Надо ли защищать работников? Разумеется. Но защищать можно и без этого конкретного инструмента. Гарантия занятости — это золотая клетка: со временем люди чувствуют себя неуютно и хотели бы что-то изменить в жизни, но экономическая цена слишком велика — никто не предложит за уход зарплату за три года вперёд. Особенно там, где государство является монополией — в образовании, например: хороших учителей некому переманить с достойным вознаграждением, потому что альтернативных частных школ нет. Это создаёт психологическую тюрьму для многих людей: они просто ждут пенсии, делают минимум, освобождая время для хобби.

У меня есть родственница — организационный консультант. Я спросил её: кому ты проводишь семинары по профессиональному выгоранию? Только государственному сектору. Почему в частном секторе выгорания нет? — Потому что там выгоревших увольняют. Представьте официанта, который приходит каждый день с кислым видом: менеджер ресторана через несколько дней либо скажет ему взять себя в руки, либо отправит его домой. А в учительской я вижу это постоянно: масса выгоревших учителей, сидящих в золотой клетке.

Есть известный миф о Министерстве просвещения прошлых лет: слабых учителей, которых нельзя уволить из-за гарантии занятости, повышали в должности — назначали инспекторами. А слабым учителям давали самые трудные классы — те самые классы, которым нужен лучший учитель. Получается: те, кому больше всего нужен хороший учитель, получают самого слабого и выгоревшего. Это по-настоящему грустно.

Исследования по организационной психологии фиксируют то, что называется «эффектом гнилого яблока»: один озлобленный работник заражает всё окружение. Именно поэтому в современных теориях менеджмента руководителей учат особо следить за такими людьми и убирать их. В государственном секторе дают всем «яблокам» гнить. Практически каждый со временем приходит к стадии озлоблённости — нельзя годами работать в такой обстановке и не прийти к ней. А когда человек достигает этой стадии, его ещё и не сдвинуть с места.

Иллюстрация: у меня есть свояк — экономист, пришедший на работу в одно из министерств. Он привык работать как в частной компании: усердно и быстро. Менеджер дал ему задачу — и он выполнил её за одну ночь, придя с результатом на следующий день. Менеджер ему говорит: «Нет-нет, не неси мне это обратно. Я планировал, что эта работа займёт у тебя неделю. Теперь мне нечего тебе дать — значит, твоя должность излишняя — значит, я должен упразднить твою должность через долгий бюрократический процесс. Ты не плохой работник, я не хочу тебя увольнять. Поэтому у тебя есть неделя — делай что хочешь, но не тревожь меня этим героическим заданием». Это реальная история — готов под ней подписаться.

Могу добавить кое-что от себя: когда я пришёл на должность в одну организацию, кто-то из тех, кто занимал подобную должность раньше, — я однажды предложил ему очень амбициозный проект. Он ответил: «Интересно, звучит разумно, подготовь мне документ». На следующий день он лежал у него на столе. Он позвонил мне и сказал: «Возьми это обратно — это слишком быстро».

Когда я жил год в США — два года назад — я был приятно удивлён частью тамошней бюрократии. Секрет американской модели — два принципа. Во-первых, они опустили всё как можно ниже, на местный уровень. Во-вторых, они ввели выборность ряда должностей в бюрократии: инспектор школы избирается родителями или жителями, окружной инспектор — жителями округа. У него есть стимул: жители должны быть довольны состоянием их школьной системы.

Я поместил четырёх детей в американские школы — двух в старшую школу, двух в среднюю — и был потрясён. Директор старшей школы обращался с родителями как со своими начальниками. Он постоянно отчитывался перед нами, проводил видеозвонки — это уже было после коронавируса, — немедленно отвечал на каждое обращение. Он чувствовал ответственность перед обществом — потому что модель такова: именно общество является его «нанимателем» в широком смысле. Если он хочет, чтобы в окружном управлении были довольны им — ему нужно, чтобы были довольны родители.

В Израиле всё ровно наоборот: найти, кто такой инспектор твоей школы, — очень трудно; добраться до него — ещё труднее. И инспектор с директором куда ближе друг к другу, чем любой из них к тебе. Ты никак не влияешь на карьеру и жизнь этих людей как рядовой гражданин. Есть модели, приближающие услугу к потребителю и дающие гражданину намного больше контроля и надзора.

Вопрос: в США частные школы зачастую — наиболее «проснувшиеся» (woke). Если демократизировать систему, не получим ли мы просто ещё больше идеологического перекоса?

Ран Барац: Именно это и происходит в США: когда ты демократизируешь систему, она переформатируется. В зонах с сильным «woke»-влиянием частные школы действительно становятся более «woke». Но в качестве ответной реакции возникают школы иного рода: религиозные, консервативные, протестантские, католические — и их становится всё больше. Когда люди чувствуют, что у них есть «agency» — возможность влиять на происходящее, — появляются альтернативы. Это ключевое слово: свобода выбора.

В Израиле этого нет — нет демократизации. Иерусалим решает всё, и у тебя нет никакой возможности ни добраться до этого процесса, ни повлиять на него. Нет обратной связи. Всё решается без тебя.

Большая проблема ещё и в том, что «Силы Каплана» — с их идеологическими установками — определяют национальную программу через Министерство просвещения. Но нет никакой причины, почему эти взгляды должны навязываться Ашдоду, Реховоту, Нетании и Кирьят-Шмоне.

Решение: принцип субсидиарности. Монополия должна быть на самом маленьком и самом местном уровне. Это великий принцип, лежащий в основе американской демократии — «Демократия в Америке» Токвиля, «Федералист». Против любого, кто хочет полного контроля — будь то «woke»-прогрессивизм или нелиберальные правые — ответ один: свобода. Дать людям свободу выбора и свободу реализовывать свои ценности.

Я страстно занимаюсь этой темой и много лет не могу понять: как у нас нет контроля над тем, чему учат наших детей? Нет альтернативы, нет выбора — и это для меня одна из самых мучительных вещей. Это лишает родительства одного из самых базовых его аспектов.

Наша главная трудность — интеллектуальная. Люди, любящие свободу, верящие в классически либеральные концепции, убеждённые, что реальность становится лучше, когда людям дают возможность её формировать, а не назначенным чиновникам, — им больше всего не хватает интеллектуальной базы. Системы образования — как академические, так и довузовские — захвачены. Сначала прогрессивизмом, а теперь это переходит в «woke».

В этой ситуации нам остаётся делать то, что мы делаем здесь: распространять знание, учить, показывать сложность вещей, показывать изъяны систем, провозглашённых такими успешными и замечательными в сравнении с «коррумпированной политикой» и «невежественными массами». Мы, Тамир, сайт «Мида» и люди «Миды», которые здесь присутствуют, — Акива, Гади и другие, — считаем это нашим главным проектом. Это историческая драма, подлинная трагедия, что люди не знакомы с альтернативными позициями. Из столкновения позиций можно двигаться вперёд; из интеллектуального авторитаризма можно только отступать.

Вопрос: есть ли у вас возможность и инструменты влиять именно на выборный уровень — на политиков? Слышат ли они эти лекции, эти аргументы в сконцентрированном, сжатом виде? Ведь кажется, именно оттуда можно начинать изменения.

Это очень трудно. На каждого такого, как я, приходится тысяча «woke»-профессоров — вы понимаете, насколько это неравная схватка.

Когда я работал в аппарате премьер-министра, про меня говорили: никто больше не произносит того, что говорю я. Я думал: у меня всё же есть там какой-то интеллектуальный авторитет. И когда я произносил самые банальные вещи — люди были поражены, просто потому, что их перестали говорить вслух. Пример с биологическим полом: это абсолютно тривиальная вещь. Но умный человек её не произносит — потому что боится реакции академических коллег вокруг.

Нужно действовать одновременно сверху и снизу. Снизу — создавать базу знаний. Сверху — говорить политикам, что правильно. То, что думают граждане, в конечном счёте влияет на политиков. Если граждане решат, что образовательная система не считается с их мнением и это недопустимо, — они будут критиковать своих политиков и голосовать за партии, ставящие это во главу угла. И политика отреагирует. Это называется «манёвр клещами» — в военной терминологии, на иврите мальках. Надо идти одновременно с двух сторон: и говорить политикам, что правильно, и говорить обществу, что оно вправе требовать. Кстати, общество часто само так думает. Если политик не сделает этого — общество не захочет голосовать за него.

Вот как работает знание. Вот как знание переводится в политическое действие.