В июне 2009 года в Тегеранском университете вспыхнули волнения в знак протеста против фальсификации результатов выборов. Погибли не менее двенадцати человек. Тогдашний спикер иранского парламента Али Ардашир Лариджани немедленно осудил насилие против студентов. Он лично посетил несколько мест, где пострадали студенты, и недоумевал, как могло случиться, что молодых людей атаковали в их общежитиях среди ночи. Он добавил, что закон необходимо соблюдать, и постановил, что министр внутренних дел должен нести ответственность за произошедшее.

Перенесёмся на семнадцать лет вперёд. Когда в январе нынешнего года вспыхнули волнения, угрожавшие режиму, пожалуй, сильнее, чем любое другое событие, Хаменеи обошёл полномочия президента — и обратился к Лариджани. На этот раз у того вопросов не было.

Лариджани считается мозгом, стоящим за успехом жестокого подавления, и осуществил его с беспощадной эффективностью. По различным оценкам, погибло от 7 000 до 36 500 граждан, что побудило США ввести против него персональные санкции. Лариджани возложил вину на самих протестующих, которые, по его словам, действовали как террористы под руководством Израиля.

[Примечание переводчика: события января 2026 года, включая масштаб жертв и гибель Хаменеи, относятся к периоду после даты отсечения знаний переводчика (август 2025 г.) и не могут быть независимо верифицированы по внешним источникам.]

После покушения на Хаменеи Лариджани считается самым влиятельным человеком в Иране — тем, кто сосредоточил в своих руках верховную власть в вопросах национальной безопасности и внешней политики. Он не был избран преемником Верховного лидера — и не только потому, что не является его сыном: он не является духовным лицом, а это обязательное условие для данной должности. Тем не менее именно он призван сопровождать нового лидера во всех деталях в сложный период вступления того в должность.

У Лариджани почти невероятное резюме. На протяжении четырёх десятилетий он занимал ключевые посты во всех центрах власти Исламской Республики. Он был высокопоставленным офицером Корпуса стражей революции, министром культуры, руководителем пропаганды, спикером парламента, кандидатом в президенты и главой Совета национальной безопасности. Он — плоть от плоти иранского режима.

До сих пор Лариджани звучит как ещё один жестокий винтик системы, которую тёмные режимы штампуют на конвейере. Но это не всё, что он собой представляет.

В ходе интенсивной государственной деятельности на протяжении десятилетий Лариджани не оставил того, что кажется его большой любовью, — философию. Хладнокровный политик является философом, преподавателем философии в Тегеранском университете, специалистом по пониманию Кантом математики и науки, автором не менее шести книг по философии и многочисленных статей.

Последнюю неделю войны я провёл, погружаясь в труды Лариджани — насколько позволял заблокированный иранский интернет, в котором были закрыты даже все академические сайты. Я обнаружил блестящего мыслителя, сочетающего умозрительную и практическую жизнь необычным образом — и это немаловажно. В своих трудах Лариджани пытается отстоять базовые предпосылки своего экстремального религиозного мировоззрения в свете правил западной философии и выдвигает аргументы, нередко заставляющие задуматься.

Чтение его работ — обманчивый опыт. С одной стороны, вырисовывается образ прагматичного человека, не стесняющегося резко критиковать власть, стремящегося к современному и развитому обществу, пишущего о свободе слова и демократии. С другой — совершенно отчётливо вырисовывается образ «фундаменталиста»-мусульманина, как он сам себя определяет, проповедующего религиозное идеологическое руководство.

Лариджани убеждён, что настоящая война ведётся не за материальные блага, а за дух. Он выявляет недуги западного мира и ставит перед ними зеркало. Это зеркало порой бросает вызов, а порой вызывает глубокое отвращение.

Лариджани, 67 лет, родился в семье, которую прежде называли иранским аналогом семьи Кеннеди. Его отец был видным шиитским духовным лицом. Старший брат, доктор Мохаммад Джавад, служил близким советником Хаменеи по иностранным делам. Джавад — физик, изучавший математику в Калифорнийском университете в Беркли, основавший в Иране центр теоретической физики и первым получивший разрешение на подключение страны к интернету. Второй брат, Садек Лариджани, возглавлял судебную систему Ирана в течение десяти лет и с 2018 года председательствует в Совете по определению целесообразности. Младший брат, Мохаммад Бакер, ранее занимал пост заместителя министра здравоохранения и в настоящее время является президентом Тегеранского университета медицинских наук. Сам Лариджани женат на Фариде, дочери ближайшего ученика Хомейни — Муртазы Мотаhhари, одного из ведущих идеологов Исламской революции.

[Примечание: Муртаза Мотаhhари (1919–1979) — шиитский учёный и ключевой идеолог Исламской революции, убитый в мае 1979 года.]

«Вы видите след этой семьи — в правовой системе, в политике, в науке», — сказал профессор Мехрзад Боруджерди, исследователь Ирана из Миссурийского университета науки и технологий. Примечательно, что «иранские Кеннеди» — это созвездие интеллектуалов. Даже духовное лицо Садек окончил курс западной философии, написал книги по философии языка, философии морали и аналитической философии и перевёл труды философов Карла Поппера и Джеффри Уорнока.

[Примечание: Джеффри Джеймс Уорнок (Geoffrey James Warnock, 1923–1995) — британский философ-аналитик, один из представителей оксфордской школы обыденного языка.]

Лариджани получил степень бакалавра по математике и информатике в Технологическом университете Шарифа — лучшем учреждении в своей области в Иране. Затем он сменил направление, продолжил обучение в магистратуре и аспирантуре по философии и написал докторскую диссертацию по философии математики Иммануила Канта. Впоследствии он опубликовал три книги о Канте, а также книги по политической философии и государственному управлению, наряду с многочисленными академическими статьями, вышедшими в персидскоязычных журналах.

Выбор Лариджани в пользу Канта можно рассматривать на фоне столкновения цивилизаций, в котором он рос. Революция 1979 года стала первым случаем в новейшей истории, когда была основана теократия — система управления, основанная на религиозных законах. Сторонники революции пытались представить ислам как целостную идеологию, способную предложить достойную философскую альтернативу современному миру, а интеллектуалы сыграли центральную роль в формировании мировоззрения Исламской Республики. Господствовала концепция, согласно которой западная цивилизация достигла своего предела и столкнулась с такими болезнями, как отчуждение и одиночество. Единственным решением было отказаться от западного эгоизма и гуманизма, избавиться от его скептицизма и вырвать с корнем «гнилое» дерево современности в целом.

«Иран — это не просто мультяшное государство аятолл, — говорит Боруджерди. — Там ведутся глубокие дискуссии по интеллектуальным вопросам. Люди в Иране пытаются понять место традиции и что можно почерпнуть у Запада. Выпускники университетов там обязаны читать ключевые тексты западной философии». В Иране господствует убеждение, что нужно понять западную философию, чтобы понять и развивать исламскую. По словам Боруджерди, «сам Хомейни изучал Платона и Аристотеля. Его концепция религиозного лидера — это вариация платоновского философа-царя».

Тем не менее выбор Лариджани посвятить свои исследования именно Канту не является само собой разумеющимся. Критическое мышление Канта — предвестник Просвещения, а его философия ассоциируется со светскостью и однозначно направлена против фундаментализма. Кант — важнейший философ движения, против которого и выступила Исламская революция. Лариджани выбрал противостояние с ним — и стремление тем самым получить от него своеобразное интеллектуальное одобрение.

«Подготовка Лариджани — это подготовка математика, и у Канта существует связь между математикой, нравственностью и теологией», — говорит доктор Офра Рехтер с кафедры философии Тель-Авивского университета. — «Лишь немногие исследователи касались этой связи. В одном из ранних текстов Канта, интересном только философам математики, Кант отвечал на вопрос: возможна ли определённость в теологии так же, как она существует в математике? Он утверждал, что да».

«Лариджани связывает наиболее абстрактные части Канта с наиболее практическими потребностями государства, — продолжает доктор Рехтер. — Он делает это для того, чтобы, с одной стороны, обеспечить продолжение существования исламистского мира, а с другой — остановить централизацию религиозной мысли».

Интересный пример работы Лариджани — статья, в которой он задаётся вопросом о природе математического доказательства: что превращает цепочку утверждений в «доказательство» и какова связь между интуицией и математическим доказательством в философии Канта. «В своей статье Лариджани стремится показать, что разница между философским аргументом и математическим доказательством кроется не в аргументации, а в предпосылках, то есть в аксиомах, из которых исходят, — говорит Рехтер. — Он участвует в интерпретационном споре и делает новый шаг. Он берёт общепринятое утверждение и пытается показать, что из него следует именно то утверждение, которое придерживающиеся его исследователи стремятся отвергнуть, — а именно что интуиция играет роль и в познании математических аксиом».

Из этого Лариджани переходит к обсуждению одного из центральных вопросов философии науки — так называемой проблемы демаркации. Этот переход служит ему для того, чтобы прояснить, каким должно быть, по его мнению, надлежащее соотношение между религиозным истеблишментом и университетскими исследованиями. Проблема касается трудности однозначного разграничения между научными и ненаучными теориями — в том числе в случае религиозных описаний, которые, по мнению философов, должны быть подвергнуты научной критике. Принятое решение состояло в том, что лишь утверждения, основанные на эмпирическом наблюдении, являются научными, а потому метафизические утверждения (касающиеся природы реальности, существования Бога и связи между телом и душой) суть по своей сути бессмысленный вздор. Знаменитый австрийско-еврейский философ Карл Поппер предложил иное решение: критерием научного статуса теории является возможность её проверки — и опровержения.

Лариджани полемизировал с «принципом фальсифицируемости» Поппера. По его утверждению, из принципа Поппера не следует, что теории, не поддающиеся опровержению, лишены смысла. «Вопрос Поппера состоял не в том, "что имеет смысл или важность?" и не в том, "что истинно или приемлемо?" — сказал Лариджани в одной из своих лекций. — Он состоял в проведении разграничительной линии между теоретическими системами эмпирических наук и всеми остальными системами».

По утверждению Лариджани, метафизика, как и наука, является систематическим выражением человеческого стремления к истине. Это просто истины в иных областях.

«Акцент на проблеме демаркации и на кантовской теории метода служит Лариджани в его попытке примирить религиозные институты со свободными университетами и тем самым спасти высшее образование от когтей централизованных религиозных институтов в Иране, — говорит Рехтер. — Лариджани удаётся — посредством внимания к методологической концепции Канта и нетривиального, недогматического исследовательского мышления — взять сложные аспекты кантовской мысли и использовать их в риторических целях, идя дальше, чем хотели духовные лица. Он связывает наиболее глубокие и абстрактные части философии Канта с наиболее практическими потребностями государства: чтобы, с одной стороны, обеспечить продолжение существования религиозного исламистского мира таким, какой он есть, а с другой — остановить централизацию этой религиозной мысли. Духовные семинарии будут преподавать религию, университеты — свои предметы, и между разными подходами воцарится смирение: только так все они могут процветать».

В одной из своих речей Лариджани прямо говорил о напряжённости между религией и наукой. Возможность их примирения кроется не в поиске общих тем, сказал он, а в признании того, что истина многолика и раскрывается посредством исследований в разных областях. «Поэтому мы должны со смирением признавать труд другого, понимая, что каждая область раскрывает часть истины. И когда мы исследуем одну область истины, нельзя применять полученные выводы к другим областям. Многие споры возникают потому, что выводы, относящиеся к определённой области, вторгаются в другие области, однако это вторжение не осуществляется в соответствии с методологией тех областей».

Наука и религия, возможно, принадлежат к двум различным областям исследования — но они и сталкиваются. И когда происходит столкновение, выбор Лариджани очевиден.

Лариджани служил в Корпусе стражей революции в 1980-е годы, в период ирано-иракской войны, и со временем дослужился до звания бригадного генерала. Он также работал в исследовательском центре организации, где пытался разработать теоретическую инфраструктуру для доктрины велаят-э факих — власти исламского правоведа, являющейся основой политической структуры Ирана.

Отсюда его подъём к вершинам режима был стремительным. В 1992 году он был назначен министром культуры на место реформатора Мохаммада Хатами. Лариджани занимал эту должность два года, в течение которых ужесточил цензуру во всех сферах культуры в стране. В период его правления предпринимались попытки стереть или изменить фрагменты классических литературных произведений Ирана под предлогом того, что они подстрекательны или неприличны.

Успех на этой должности привёл к его назначению директором Иранского управления радиовещания в 1994 году — организации, обладающей монополией на радио- и телевещание в стране. На протяжении одиннадцати лет Лариджани управлял иранской пропагандистской машиной и значительно расширил её: он открыл шесть радиостанций и пять телеканалов (до его прихода работали лишь два). Одновременно он сократил трансляцию зарубежных программ и укрепил хватку режима на вещании.

В образе мыслей, который он проявлял в качестве руководителя пропагандистского аппарата, можно распознать характерные черты его мировоззрения. Он справедливо утверждал, что СМИ и искусство имеют философскую основу, формируемую их метафизическими предпосылками. «Если рассматривать западную точку зрения начиная с XIX века, открывается перспектива, полностью сосредоточенная на человеке, — говорил он однажды. — Всё в мире должно быть устроено так, чтобы люди могли жить в счастье, а любые ограничения, налагаемые на людей, существуют лишь для предотвращения вреда. Именно такой тип мышления отражается и в телевидении, и в кино».

Лариджани стремился выстроить иранские СМИ в соответствии с интеллектуальными принципами Исламской Республики. Единственная ценность искусства, утверждал он, состоит в том, чтобы служить инструментом в поиске истины. «Люди существуют, чтобы открывать истину. Искусство использует эмоции и чувствительность — но не произвольно. Направление искусства должно быть — возвышение». Лариджани подчёркивал глубину иранских произведений. «Я не намерен обобщать — на Западе тоже есть глубокие произведения, — но обычно не в такой мере. В Голливуде лишь небольшая часть фильмов может считаться глубокой. Иранские произведения иные благодаря своей духовной и интеллектуальной ориентации».

Лариджани понимал силу культуры и СМИ в изменении сознания масс. «Культурная трансформация имеет собственную методологию, — говорил он. — Убеждения должны меняться, и люди должны менять своё поведение — по собственной воле. Культурные изменения нельзя насадить посредством жёсткого социального давления. Чрезмерная жёсткость ведёт к сильной ответной реакции. Если у нас есть социальные и культурные проблемы, их решение — в культурных средствах».

По данным интернет-журнала «Tehran Bureau», под руководством Лариджани Управление радиовещания закрепило захват важнейших государственных институтов консерваторами-экстремистами. В частности, он инициировал телевизионную программу «Хувият» («Идентичность»), в которой резкой критике подвергались прогрессивные интеллектуалы и критики Исламской Республики. Программа нередко служила основанием для судебного преследования и заключения под стражу противников режима. Кроме того, Лариджани основал ежедневную газету, нападавшую на реформаторов.

Задолго до эпохи искусственного интеллекта Лариджани специализировался на фейковых новостях. В 1997 году он дал разрешение на производство фильма, в котором сторонники реформатора Хатами, баллотировавшегося тогда в президенты, якобы танцевали и пели в день убийства имама Хусейна — наиболее почитаемой фигуры шиитского ислама. Изображения были сфабрикованы.

После более чем десятилетия во главе пропагандистского аппарата Лариджани перешёл на должности личного советника Хаменеи и Генерального секретаря Высшего совета национальной безопасности, которые занимал до 2007 года. Совет отвечает за определение политики в области обороны и национальной безопасности, а также за переговоры по иранской ядерной программе. Таким образом, Лариджани был главным ответственным за ядерные переговоры и сыграл ключевую роль в формировании позиции Ирана в отношении ядерной сделки 2015 года. Он демонстрировал прагматичный подход, поддерживая дипломатию в целях снижения санкций, однако без ущерба для безопасности Ирана.

В 2005 году Лариджани баллотировался на пост президента, но проиграл Махмуду Ахмадинежаду. В рамках предвыборной кампании он критиковал реформистское руководство во главе с Хатами, обвиняя его в запущенности экономики. «75% требований иранского народа — экономические, — заявил он. — Лишь 5% — культурные или политические».

Джек Стро, бывший государственный секретарь по иностранным делам Великобритании, в то время встречался как с Лариджани, так и с Ахмадинежадом на полях Генеральной Ассамблеи ООН. Лариджани запомнился ему как более изощрённая фигура, нежели президент. Пока Ахмадинежад был одет в одежду «начала 1980-х», Лариджани явился «в аккуратно выглаженной рубашке-поло Ralph Lauren», — написал Стро в своих мемуарах.

[Примечание: Джек Стро занимал пост государственного секретаря по иностранным делам Великобритании в 2001–2006 годах. Его мемуары «Last Man Standing» вышли в 2012 году. Конкретная цитата о рубашке Ralph Lauren не была независимо верифицирована.]

В книге, опубликованной в том же году, «Союз с народом», Лариджани предложил «новый Иран — Иран, стремящийся объявить о конце эпохи отсталости и достичь научно-технического ренессанса наряду с ростом национального богатства. Именно поэтому он избирает в нынешнее время экономику в качестве высшего приоритета». Книга представляет план трансформации к «современному государству» и сосредоточена на таких темах, как научный и технологический прогресс, религиозная реформа, борьба с экономической коррупцией внутри государственных механизмов, борьба с «утечкой мозгов», а также «сохранение иранской национальной идентичности в процессе глобализации».

Напряжение между двумя сторонами его мировоззрения сопровождает Лариджани на протяжении всей жизни. С одной стороны — прагматик, признающий важность науки, технологий и экономики и стремящийся к современному обществу. С другой — фундаменталист.

Это противоречие можно обнаружить и в его ядерной семье. Одна из его дочерей — врач и онколог в США, опубликовавшая около шестидесяти статей в научных журналах. Недавно дочь была уволена со своей должности в Университете Эмори в США из-за роли отца в Иране. Очевидно, что Лариджани воспитал дочь в духе независимости и личного успеха. Однако в редком интервью его жена Фарида коснулась взглядов супруга на положение женщины. По её словам, хотя Лариджани считает, что некоторые женщины способны лучше мужчин справляться с ключевыми должностями, в силу их ответственности за ведение домашнего хозяйства и воспитание детей им предпочтительно не иметь должностей вне дома.

В 2024 году Лариджани опубликовал книгу «Разум и рассудительность в управлении», в которой подчёркивает важность логического мышления при принятии административных и политических решений, выдвигает прямую критику политической структуры государства и даже пишет о необходимости нового толкования конституции Исламской Республики. Одно из его предложений — создать совет, который займётся исправлением структурных недостатков государства, в том числе: снижением социального капитала, слабостью управленческого потенциала, разрушением национальной сплочённости и дефицитом инноваций. Его подход весьма прагматичен и ориентирован на конкретные решения.

Однако простейшее решение проблем Лариджани отвергает. В статье, опубликованной в июне 2024 года, он задаётся вопросом: зачем, учитывая существование успешной модели управления обществом в лице западной цивилизации, стремиться к реализации религиозного общества — чего, как он сам признаёт, никогда не удавалось добиться в истории?

«Ответ на этот вопрос кроется в корне различия между двумя точками зрения: религиозным обществом и западной цивилизацией. Согласно этой концепции, религиозное общество ориентировано на поиск истины и действует рационально, тогда как западная цивилизация ориентирована на поиск удовольствия и движима эмоцией».

В речи о человеческой свободе Лариджани со всей естественностью заявил, что все люди, в силу самого своего человеческого естества, имеют право на свободу. «Природа человека такова, что он должен быть свободен, чтобы мыслить. Поэтому свобода мысли — это право».

Однако здесь следует большое «но», фактически дающее карт-бланш полиции мыслей. Его аргументация такова: подобно тому как в учении логический порядок должен быть основой и потому любая мысль, лишённая логической связности, должна быть отвергнута и не распространяться в обществе, — так же обстоит дело и с этикой. «Всё, что способно возвышать общество духовно, должно пользоваться свободой в своей области и вмещать разнообразие вкусов и склонностей, — постановил Лариджани, — тогда как всё, что ведёт к социальной деградации, должно считаться выходящим за пределы духовной свободы». Кто решает, что ведёт к возвышению, а что к деградации? Разумеется, сам Лариджани.

В том же духе он высказывался и о демократии. «Возможно, демократия не всегда является идеальной системой, но это наиболее признанная система. Это методологический путь — практический подход к направлению общества к успеху. Общество преуспевает больше, когда его правительство пользуется широким признанием граждан. Но так же, как духовная свобода мысли нуждается в рамках, демократия тоже нуждается в рамках. Что означают эти рамки? Это рамки, ведущие к цели, а цель — благополучие нации».

Здесь аргумент переходит в метафизические области, которые окажутся весьма трудными для либерального человека. В либеральной метафизической мысли общество не обладает собственной экзистенциальной целостностью — оно лишь совокупность индивидов, связанных между собой посредством общественного договора. Точка зрения Лариджани иная. По его словам: «У общества есть экзистенциальная идентичность, отдельная от личности. То есть переплетение духов индивидов внутри нации создаёт самостоятельную коллективную душу. Если мы признаём эту самостоятельную идентичность, мы должны признать и её права. Согласно исламской мысли, у этой коллективной души есть направление — она стремится к процветанию и спасению».

Если это так, то необходимо создавать рамки, направляющие демократию к её цели согласно принципам ислама. Иными словами, «законодательство государства обретает смысл, когда согласовано с принципами и целью».

Лариджани трижды подряд занимал пост спикера иранского парламента между 2008 и 2020 годами, что закрепило его статус центральной фигуры и в законодательной сфере. В период своего мандата он обеспечил ратификацию ядерной сделки в парламенте, но также ужесточил подавление сил, пытавшихся подорвать режим. Сочетание обоих подходов принесло ему репутацию прагматичного консерватора.

Его способность играть на обоих полях превратила его в примиряющую фигуру в Иране, способную строить консенсус даже в сложных ситуациях. Вместе с тем это же обернулось критикой в его адрес со стороны пуританских кругов режима. Когда он дважды пытался баллотироваться в президенты — в 2021 и 2024 годах, — его кандидатура была дисквалифицирована из-за недостаточно благочестивого образа жизни. Профессор Лиор Штернфельд, исследователь Ирана из Государственного университета Пенсильвании, говорит: «У него нет политической доктрины, которую легко было бы отнести к той или иной стороне. Его взгляды по определённым вопросам склоняются ближе к политическому центру, чем взгляды Хаменеи».

Даже если он не мог быть избран президентом, его политическая власть продолжала усиливаться. В 2021 году Лариджани был назначен ответственным за переговоры с Китаем по заключению двадцатипятилетнего соглашения о стратегическом сотрудничестве стоимостью в миллиарды долларов. На протяжении многих лет он неоднократно посещал Москву в качестве посланника Хаменеи и встречался там с Владимиром Путиным, обеспечивая поддержание тесных связей между странами. Он также был посланником Хаменеи в Дамаск и Бейрут. С 2020 года он заседает в Совете по определению целесообразности — влиятельном органе, надзирающем за парламентом и имеющем право отклонять законы и кандидатов на выборах (он заседал там и в 1997–2008 годах).

В прошлом году, с новым обострением напряжённости вокруг ядерной программы в отношениях с США и Израилем, Лариджани был вновь призван на должность Генерального секретаря Высшего совета национальной безопасности. По данным Wall Street Journal, именно он отвечал за иранский ответ на израильско-американский удар в июне прошлого года, включая запуск сотен баллистических ракет по Израилю.

С гибелью Хаменеи в начале войны Лариджани занял место ключевой фигуры режима. Он отвечает за координацию сложных ответных мер — военных и политических — на угрозу различным органам власти, включая ракетные удары по соседним арабским государствам.

Его опыт в качестве руководителя Управления радиовещания служит ему и теперь. Он пишет в соцсети X и целится прямо в сердце американских общественных противоречий. «Трамп капитулировал перед клоунскими трюками Нетаньяху и втянул американский народ в несправедливую войну с Ираном», — написал он в одном посте; в другом — что «Трамп предал идею "Америка прежде всего" в угоду "Израилю прежде всего"».

Trump's wishful thinking has dragged the whole region into an unnecessarily war and now he is rightly worried about more American casualties. It is indeed very sad that he is sacrificing American treasure and blood to advance Netanyahu's illegitimate expansionist ambitions.

В публичных выступлениях Лариджани занимает ястребиную позицию и обещает, что США и Израиль заплатят высокую цену и «пожалеют о своих действиях». На этой неделе он прямо угрожал американскому президенту: «Иранский народ не боится твоих угроз. Остерегайся — иначе именно тебя уничтожат».

В своём сочинении «Государство» Платон описал совершенное государство — идеальное общество, в котором одном возможен «конец бедствий в государствах». Он назвал его Каллиполь. То, что отличает Каллиполь от всех прочих государств, — одно: правитель государства является философом. То есть «политическая власть и философия соединятся в одном месте».

На протяжении истории было немного примеров подобных царей-философов. Александр Македонский был воспитан Аристотелем и достиг беспрецедентных успехов, тогда как Марк Аврелий, автор бессмертного труда «Размышления к себе», считается одним из лучших императоров в истории Рима. Фридрих Великий, считающийся одним из наиболее влиятельных монархов в европейской истории и превративший Пруссию в великую державу, также создавал философские труды. В XX веке выделяется профессор Томаш Масарик — преподаватель философии, с 1918 года ставший первым президентом Чехословакии. Однако за исключением единичных случаев философы почти полностью вышли из кругов власти.

[Примечание: Томаш Гарриг Масарик (1850–1937) — чешский философ и социолог, первый президент Чехословакии в 1918–1935 годах. Информация верна.]

И вот именно в нынешней войне оказывается, что один из центральных игроков — философ, обладающий огромной политической властью. Но не видно, чтобы перед этим философом стояла цель добиться «конца бедствий в государствах».

С одной стороны, очевидно, что Лариджани предан философии, что он мыслящий человек, рационально ищущий лучшей жизни. Но в своих поступках он напоминает другую классическую философскую фигуру — не царя-философа, а князя-философа: того правителя, которого описал Макиавелли, для которого высшей ценностью является сохранение власти и господства — любой ценой.

Спиноза возражал против политического устройства, зависящего от добродетели или мудрости отдельной личности. Государство не должно зависеть от мудрости одного человека, утверждал он: политические институты должны быть устроены так, чтобы функционировать исправно, даже когда люди действуют из страстей, страхов и интересов, а не только из разума. Отсюда следует, что Каллиполь держится не на правителе-гении, а на институтах и законах, рационально организующих власть и допускающих меру свободы и стабильности.

Поппер утверждал, что важный вопрос в политике — не «кто должен управлять?», а «как можно построить институты так, чтобы плохие или некомпетентные правители не могли причинить слишком большого вреда?» Идея царя-философа, по Попперу, — часть авторитарной традиции в политической философии. Вместо правления мудрых он подчёркивал демократическую структуру, включающую разделение властей, публичный контроль и возможность смены власти без насилия.

Относительно устойчивая структура подобного рода существует по сей день в Израиле. Её результаты можно видеть в показателях ВВП в сравнении с Ираном или в соотношении сил в нынешней военной кампании. Именно эту структуру приходят разрушать идеологи и религиозные деятели, убеждённые в правоте своего пути, — они всегда и везде убеждены в этом. Пожалуй, это самое очевидное, что прояснилось за дни, проведённые мной в обществе Лариджани.

Не стоит слишком поспешно отметать критику Лариджани в адрес базовых предпосылок западного мышления, и его призыв к выходу за рамки современности заслуживает рассмотрения. Но в конечном счёте его действия вышли за пределы того, что можно оправдать во имя какой бы то ни было философии. «Лариджани — не первый в истории, кто был человеком книги и стал брутальным репрессором, — говорит Штернфельд. — Он глубокий идеолог, и он совершил нечто убийственное во имя идеологии».

Соблазнительно видеть в Лариджани трагического героя, вынужденного совершить бойню. Но он сам, вероятнее всего, с презрением отнёсся бы к такому описанию — данному, с его точки зрения, с западной, сентиментальной и рыхлой позиции. Он пожертвовал благом — в самом глубоком смысле — ради веры, которая является самым важным в его жизни.

Как праотец верующих Авраам, готовый умертвить сына своего, единственного сына своего, которого он любил. И всё же в этой истории есть ещё одна важная деталь. Авраам не вонзил нож.